sanin | Sep. 1st, 2009

Sep. 1st, 2009

Советские застольные песни

*

товарищ, не в правде.
как кочегар кочегару

тебе говорю:

стоим на краю огня.

вон они,
ухая,
волокут колосник.

заблестят воды
как зеркало.

даже след пропадёт,
товарищ.

*

прощай, родимый.

очень хочется жить,
но ничего уже
не помещается
в пейзаж.

телеграмма летит.
орудует салют.
раскаляется башня.

военные, родители,
женихи

входят толпой
подобно Арею.

расточаются, исчезают
теряют форму.

*

плещут
холодные волны.

сами зарезали
корейца.
сами убили
китайца.

оскопили дагестанца.
забили якута.
сбросили на рельсы
таджика.

чайки несутся
в Россию.

чайки, родимые,
не сдались,
соратник.

бьются, мёртвые,
о берег морской
за русскую честь.

кричи, соратник,
тоскуй.

знаю,
как тебе больно,
как страшно.

*

чего мы, сын,
не видали
в этой Турции.

тем более,
Африка.
одна нищета.

сжимай, сын,
игрушечную
винтовку.

выполни волю
её
земляную.

нащо тоби
солнце
не наше?

падай в траву,
да стреляй.

вот она, сын,
коханна, обильна:
твоя сторона
родная.

столица её везде,
граница нигде.

ключ от неё
переломлен.
пресуществлён.

*

наверх, товарищ,
наверх.

парад
последнего года.

море кипит, река
кипит.
но мы уже далеко.
наверху.

последний парад.

вот и наши тоже
лица на фотографиях
пожелтели.

камни молчат.

высоко над ними,
где зловеще
сверкает солнце,

мы сидим
на небесной отмели.
время от времени

поднимаем
искорёженные
куски металла.

бросаем их
в реку.

медленно, лениво
белые расходятся,
золотые круги
мёда и молока.

мы уже наверху.
наши места
заняты

нами же.

*

страшно мне, друг,
и тебе
страшно.

ничего не можем
забыть.
всё забыли.

это нам не спели
вечную память.

не про нас
ветер на сопках
каждую ночь
слоняется
и рыдает.

что кружилось -
истлело.

нет больше
КВЖД.
мы теперь
бестелесны.

страшно мне что-то,
друг.
собираются пластмассовые
детальки.

кружáтся.

готовятся
отомстить.

*

материк, брат,
прощай
навсегда.

тут вода
хрипит, потому
что она, брат,
рассыпается
мерзлотой.

чуни
разваливаются.
гаснет костёр.

тут так холодно,
что огонь
не горит.
индевееет уголь.

сам собой
пароход
по водам.

как кочегар
кочегару
скажу тебе, брат:
обнимемся же
напоследок.

зубы скалят,
воют олени
на вечерние огни
Магадана.

пятьсот километров, брат.
не читай моих писем,
не жди меня,

не узнавай,

если я.
*

то ли холодно,
что темно.
то ли темно,
что холодно.

зольдатен,
матросен, ау,
битте ком.

папа
погиб.
застрелили
маму.

одни папиросы
остались.

ничего не вижу
семнадцать лет уже.
вообще ничего.

стою на краю огня,
а согреться-то не могу:
потерял ботинки.

не верю пехоте.
ни единому слову.
и матросы
неправду.

те и другие
окружают.
подходят
всё ближе

стою
посреди поля.
зажимаю руками

дыру в животе.

лезут из неё
тараканы,
койчен шестиногие
папиросен, -

торгуются
со служивыми.
продаются
за деньги.

холодно, говорю,
темно.

а я босиком.

*

розы распустились уже,
товарищ.

черешня белее снега.

напиши мне, товарищ,
о том, как.

муза, скажи мне о том
многоопытном.

разве забуду я песни
твои, сотни тысяч,
песен твоих, разве я.

сотни тысяч шумящих,
безлиственных, теплокровных,
сумасшедшими съеденных
неопалимых коровок
Гелиоса Гиперионида.

и миндальное, золотое.
разве забуду?

как у края огня
мы стояли,
весеннего края
огня и ягнят,
и коровок.

где пылали кусты,
распускалися розы.

товарищ, товарищ!
смотри,
как черешни
белеют,
пасутся коровки.

обещаю,
мы увидимся снова.
всё возобновится,
товарищ.

обещаю.

всё
отзовётся.

ни разу не обернулась.
а билет
на верхнюю полку.

небо стоит
высоко.

светильник перегорел.
сосед напротив
храпит.

внизу преломляют
птичье мясо,
подмокший хлеб.

ни разу не обернулась.
обнимались
как перед войной.

а всего-то
командировка.

завод на Урале.
РЛС в Казахстане.
малахит, аметисты.
горы, казахи, степь.

прожектора плывут.
небо вытягивается
и стоит как ещё один
полустанок.

на восток-то
на верхней полке.
обними меня,
обними меня.

а сама.

непрямоходящие мы
по этой стране
люди, родственники
друг друга.

под нами земля
ходуном.

а небо стоит.
вытянулось.

обними меня,
обними меня.
говорила.

как-то всё, любимая,
потерялось.

уменьшилось, умалилось.
освободилось.

тесно мне без тебя,
многолюдно.

небо стоит
всегда
только во весь
свой рост.

обними меня.
и прижмись.
крепко-крепко.

звякает ложка.
растворяется сахар.

всё
ненадолго.

рассказывает марья васильевна

марья васильевна
жалуется на сына.

двадцать шесть.
и не женат.

вот бы женился,
вздыхает. как
было бы мне
спокойно.

а то выключит
телефон.
я волнуюсь.
думаю где он,
куда пропал?
не приходит.
может авария,
или зарезали.
времена-то.

вот бы жена.
она бы
и волновалась.
а мне и так
у чужих людей
убирать.

если бы он хотя бы
к одной ходил.

а у него же их много.

сын в Кишенёве.
дом у них
в Приднестровье.

большой построили,
чтобы внуки.

а чего строили?

только не на москвичке.
у вас тут девушки
все курят, у нас - нет.

дочь на скорой.
ей тоже уже.
с семьдесят
четвёртого
она у меня.

и не замужем,
а двое детей.

марье васильевне
внуки.

ну разве так можно?

марья васильевна
везёт внукам
на Рождество
из москвы:

машинку
на батарейках ,
с дистанционным
управлением.
и огромную куклу.

купила в магазине
игрушек
на якиманке.
там, вроде,
дешевле.

так у вас
всё дорого тут.

ну дочь с сыном
ссорятся иногда.
он же младший.
и мальчик.

три языка знает
ругается на неё
словами какими-то.
а она бежит,
смотрит потом
в дикционар, говорит:
нет, мам, ты слышишь,
как он меня обозвал?

зимой
марья васильевна
убирается, гладит,
готовит
в Москве.
или няней,
пока ребёнок
не начинает
бегать.

а потом уже
сил у меня за ними.
не хватает.
не поспеваю.

если бы она
у него
одна.
а то столько их
на территории
бывшего.
русских,
не русских
женщин,
мужчин.
детей.

нету у них
семьи.
ни у кого.
разве так?
нас
по-другому.

даже когда
сидят за столом
друг на друга
не смотрят -

глядя перед собой,
говорит
марья васильевна.
отставляет утюг.
складывает мою
любимую
красную рубашку
в полоску.

расправляет
воротничок.

в царствие
небесное
не попадут
богатые.
не попадут
топ-менеджеры
и многие менеджеры
среднего звена.

точно
не попадут
члены советов
директоров
и акционеры.
баптисты,
пятидесятники,
левые активисты,
левые теоретики.

в царствие небесное
не попадут либералы
(кроме, возможно,
«классических либералов»).

в царствие небесное
не попадут любители
потрахаться
втроем,
геи и лесбиянки,
жадные
и жестокосердные,
католики,
бекташи,
магометане
вообще.

(иудеи, идумеи,
буддисты).

разумеется,
конфуцианцы,
даосы,
язычники,
синтоисты.
атеисты,
сциентисты,
эволюционисты.

одинокие матери,
бросившие своих
одиноких деток.
одинокие,
не желающие
работать
алкоголики.
одинокие
секретарши,
посещающие
ночные
клубы
по пятницам.
одинокие издатели
и сотрудники
глянцевых.
кинокритики,
обозреватели
члены Союза
Писателей,
одинокие старые
холостяки,
их многочисленные
подруги.
одинокие
и семейные
оппозиционные
журналисты,
политики
и общественники.

девочки
шестнадцати лет,
зависающие
на сайтах знакомств,
мечтающие лишиться
девственности,
но не знающие, как
это лучше сделать.
одинокие сорока
и более летние
последователи Мизеса
и фон Хайека.
одинокие
эволюционисты,
сциентисты,
материалисты,
генетики.

никто из них
не будет
восхищен.
не удостоится
непостыдной
и мирной.

все умрут
в собственном
смраде.
обосрутся,
обмочатся,
истекут
гнилой
кровью.

никакой пощады
иноязычным,
инаковерующим,
иносказательным,
иногородним,
икромечущим,
живородящим,
и театральным
актёрам.

разве микробиологи
могут попытаться,
протиснуться.

такое какое-то
впечатление
возникает
у того,
кто читает
только блоги
и новости:
вроде у входа
в Царство
стоит
условный
кураев
и всех судит,
и всех карает.

а там не чаплин
и не кураев.

не со скальпелем
пирогов.
не со скалкою
какой-нибудь
караваев.

там, говорят,
стоят человек
и слово
этого человека:
непонятное,
неразборчивое.

а все понимают.

вроде, он тех, кто
его, - пропускает.

а других –
отпускает.

а чего они так
ненавидят
друг друга,
чего толкутся,
чего торопятся,
и толпятся,
чего кричат,
умирают,
продаются,
сдаются, –
никто не знает.

и он
не знает.

у него одного
есть ключ.
он один

эту дверь
открывает
и закрывает.