People

Just people.



( Елена Фанайлова, Юрий Мамлеев, Михаил Елизаров, Леонид Латынин, Дмитрий Борисов, Валерия Гай-Германика )

Что есть

Fiction с Ксенией Рождественской

Писателя, советчика, врача

Проснулся утром — уже хорошо; понял, где проснулся, — совсем молодец; помнит о смутных девяностых — умница, называется «историческая память»; поработал кем бы то ни было целый день — подвиг; кого-нибудь любит — вот и сюжет готов; кого-нибудь ненавидит — ну герой, герой, что тут скажешь.

Дальше ›

Про Татьяну Соломатину, Михаила Ремера и Мариам Петросян.

И снова о "Курской"

Я не люблю массовых акций, но в данном случае мне кажется, что это действительно важно. Более того, я был бы благодарен, если бы вы это перепостили.

Это сбор подписей под открытым письмом против реставрации.

39, 41

39, 41

*

ей тридцать девять.
ему сорок один.
взрослые дети.
по два (ну, два
с половиной)
неудачных брака
в анамнезе.

они сидят
у семейного
терапевта.

он плачет.
терапевт,
как это бывает ,
бабачит
и тычет.
она думает,
что прямо
сейчас вот
встанет
и что-нибудь тут
расхерачит.

но сидит,
молчит,
слушает.

а он хнычет.

про то, как ему,
мальчишке,
снилась ночами
игра на Сомме.
как под рёв
трибун
выходил
к Браденбургским.
как он вынес всех
в Будапеште
и после,
в Праге.
как он прóбил
пенальти
под Джелалабадом.

а потом эта ёбаная
блядская травма.

и больше он
ничего не может.
и никого не может.
и её не может.
но любит.

а она думает,
что, кажется,
хватит.
что это она
терапевту
платит.

лучше, говорит,
расскажи,
про норильск
и потьму.
про инту
и белое море.
про тайшет,
про свободный.
и про комсомольск
на амуре.

тут он вдруг
прекращает.
тут он на неё
смотрит.
ты, говорит,
чего-то
не понимаешь.
мы в таких городах
не играли.
ни единого
выездного матча.
там вообще
не было стадионов.
туда и мячей-то
не завозили.
городов-то таких
нет на карте.

это всё бабская
твоя глупость.

так он говорит.
терапевт
в записи пальцем
тычет, бу-бу,
бабачит.

а она плачет.
сидит
и плачет.

никак не поймет
что значит.


*

война закончилась, не начавшись.
яблоки сорок первого, тридцать
девятого собрались, как положено,
улеглись в погреба, стали сидром
самогоном, кальвадосом и шнапсом.
польские пани, русские бабы
немецкие фрау, британские
миссус нарожали детей. и войны
не случилось ни в сорок первом,
ни в сорок втором, ни потом. а длилось
себе и длилось мирное время, всё меньше
новых офицеров принимали на службу
взамен пожилых уже, седобородых,
смешливых, сотнями уходивших
на пенсию, чтобы жить в белых
домиках на итальянских, турецких,
на греческих островах, забирать
внуков к себе на лето, в деревню
(кипр, ибица, черногория).
чтобы собирать яблоки, гнать
из них самогонку и кальвадос,
делать сидр и апфелькорн,
угощать друг друга по вечерам,
подливая из пузатых зелёных бутылок
небывалые яблочные напитки
урожая тридцать девятого года,
урожая сорок первого года.
пробуя, соглашаться друг с другом,
что, мол, не было ни до, и ни после
на их памяти таких урожаев.

не бывало яблок
таких огромных,
таких вкусных,
алых, живых.
таких человеческих,
почти говорящих.

таких смертных,
живых
горячих.


*


нам огонь без дна и поверхности он говорит без дна
девочка лет восьми смотрит как свивается змей
как между колец его истекает песок льётся елей.

чёрной ряженкой прáдедов истекает висок
пока он лежит подо ржевом и над ним стоит
тишина.

дóжили пацаны весна – говорит старшина
пасётся на тучных пажитях обморочная вышина
получеловеческая орда плывёт и плавится как руда.
девочка лет восьми слушает как дудит дуда

греется как горит речная вода
летит как летучая редеет гряда.

петуха даёт но поёт надтреснутая посуда
никуда вам поёт не сбежать не уйти отсюда:
вот она дóжили ребята весна
и огонь
без дна.

я убит лежу подо ржевом
и рядом лежит она
пухнут детские губы её
кровью и молоком
наливаются ложесна.

матка её сжимается в точку.
над нами становится лето.
потом весна.
тридцать девятого
сорок первого.

тишина над нами
встаёт и стоит

тишина.

Фрагменты речи влюблённого

Фрагменты речи влюблённого

*

день барахтается
потом умирает
в программной сетке
в школьной лиловой клетке
едва освещённый
горящими новостями
коптящим костром.

полыхающая нефть Залива
белое молоко Антиклеи
свет из жертвенной ямы
Тиресия

словом
подвывающим детским
мясом
тотальной войны.


*

вот ты и дома
вот ты и дома

постаревший взаправду
по-настоящему
преодолевший
вывернувший наизнанку
проживший
время

по утрам всё ещё с лаем
летишь
над треснувшей
раковиной
с поводка разорвать
отражение канцер
испанку H5
или 7

*

конечно, она совсем
не такая, какой.
ты её он её
вообще не

искусственные
цветы
запахи
чужие
ну да,
но отчасти.

всё, что в ней было
а больше в ней
не было
ничего

сломали
ради новых районов
где уже дети, магазины
собаки.

*

стоило ли переплывать Ирак
Трансиорданию песчаное море?

тосковать дочь
Автолика
супругу Лаэрта, треснувшие
соски,
молоко её
с кровью.

надувная с мотором.

сквозь море без моря
сквозь море без моря
сквозь море без моря

светится
безо всякой воды

и без света
без света

*

теперь сиди
на скамейке

в сквере в парке
о том
как она тонула
в венке

как плыла и тонула
в полевом венке
одуванчиков
детского лавра.

первая жена
второго отца
младшая третья
сестра
на седьмой воде
Иордана

в остывшем бежевом кофе
в белом фартуке школьном
разгребая тяжёлые пенки
по горло в розовом
столовском какао.

*

всё та же настольная
радиолампа

6С5С

теплится на короткой
волне. лотофаги
не съели, мордовские
лагеря не перемололи.

пряжа её всё длится
но пальто распадается
а река умирает
пропуская реку в себя.

и ты переплывший
на скамейке, в парке.
полыхающее море дождей
и стынущее молоко Антиклеи.
и в темноте свет
из жертвенной ямы
неохотно встаёт поперёк
горла, жерлá
небосклона едва
освещая Тебе
тропу, лествицу,
лиственницу
верхушки деревьев.

*

родина слышит родина знает
как её сын под землёй засыпает.