Важный текст

[sanin]

мнение

Постчеловеческое состояние человека

ПОЛИНА БАРСКОВА и ИРИНА САНДОМИРСКАЯ беседуют о книге Сергея Ярова «Блокадная этика: представления о морали в 1941–1942 гг.»

Дальше ›

Существенная составляющая истории блокады — это история ее историографии. Подобно жителям Варшавского гетто, блокадники знали свою историю и также знали, что она находится под идеологическим запретом. И все же писали свои записки и дневники, которые, подобно варшавским документам, сложенным в молочные бидоны, которые зарывали в тайных местах, до последнего времени скрывались в архивах. Военная цензура не допускала разглашения ленинградской ситуации, и даже из официальных статистических отчетов, несмотря на их секретность, данные о смертности блокированного населения просто-напросто вычеркивались. После войны остатки ленинградской истории, написанной изнутри, несмотря на всю лояльность и викторианскую скромность ее, были разгромлены в ходе Ленинградского дела. Впоследствии Ленинград фигурировал исключительно в качестве предмета военной истории. О гражданском населении, запертом в блокаде и обреченном на массовую и мучительную смерть от голода, вспомнили только в 60-е годы, тогда о ленинградской катастрофе оказалось возможным говорить в празднично-траурном стиле и помнить надлежало не гибель полутора миллионов, но героическую оборону города, самоотверженный и беспримерный подвиг защитников Ленинграда. Те, у кого не было сил или возможностей числиться в рядах защитников, опять оказались за стеной молчания. Описание страданий было не в духе советской оптимистической доктрины, они оскорбляли чувство приличия. Так, пишет Сергей Яров, Лидия Гинзбург, пробивая публикацию своих «Записок», получила замечание, что в них слишком много пишется о еде (и мало о высоком, надо думать).