Как я провёл некоторое время

[sanin]

жизнь
становится
легче.

расходится.
растворяется.
от себя самой
уезжает.
отходит.

но и правда
её

становится
невесомой.
теряет
вес.

боли
уже.

кто
смотрит
вслед?

напоследок
одергивает,
остерегает?

тянутся вдоль
неостановимых
снегов.

очень медленно
исчезают,
теряют вес:

электрики,
машиностроители,
птицы.

***

пишет: знаешь,

чего-то мне тут
тяжело.
вроде море
и все дела.

так вроде хотел
в отпуск.
а поговорить
не с кем.

читал сегодня
у них в газете:
изобрели
безвредный рентген.

а вся-то у них
страна
тихая
приморская
небольшая.

не страна,
а береговая
линия.

без рентгена
всё видно.
всё видишь
насквозь.

а что непрозрачное, -
думаешь, -
пусть живёт
само
по себе,
если ему
так хочется.

думаешь:
кому хуже?

ему же
хуже.


* * *

грустное
животное.
привёз
из Вьетнама.

деревянное,
хромоногое.
с большими
глазами.
купил
в Хо Ши Мине.

ни на что
животное
уже
не надеется.
не моргает
глазами.

а стоит у меня
на книжной
полке
и смотрит,
и не мигает.

как до сих пор
видит, как только
что проводило
взглядом

вертолёт,
еле поднявшийся
с крыши
посольства.

как до сих пор
у него
перед глазами
подруга
американского
журналиста.

и оно
спрашивает,
но молча:
жива ли
твоя Жаклин,
джон суэйн,
где она?
жив ли твой Пран,
джон суэйн?
и где он?

где они,
джон суйэн?
кто теперь
помнит
твои эксклюзивные
репортажи
из падающего
Пном-Пеня,
из обрушенного
Сайгона?

где они,
джон суэйн:
твой друг,
твоя девушка?

где ты сам?
в каких
областях?
река времени
унесла тебя,
джон суэйн,
и ты
превратился
почти что
в точку.

вот так купишь
животное,
деревянное,
хромоногое,
грустное –
в сувенирной
лавке
на Фам
Нгу Лао, –

а оно
говорит.

вот уже два
года почти.
и я слышу
его,
как оно.

и я
просыпаюсь.
почти каждую
ночь
около трёх.
иногда без минут
четыре,
два,
пять, –

как оно
бормочет,
не может
остановиться.
прихрамывая,
подходит
к самому краю
полки.

пробует
половиной,
увечной лапой –

как в пропасть,
как с крыши.

вертолёт
уже в воздухе.
нас не взяли.
мы не успели.

то есть, пора
спускаться
по лестнице,
к ним.

сдаваться.

подняв
передние,
неуклюжие
лапы,
задрав хромые
неумелые
руки.

мы спускаемся
по лестничным
пролётам посольства.
а когда мы выходим,

то все

наши девушки
в белых платьях
бегут
нам навстречу
с букетами,
счастливые,
невозможные.

все наши друзья
в белых рубашках
встречают нас,
обнимают.
хлопают нас
по спинам;

говорят:
слава богу,

все закончилось,
джон суэйн,
все воскресли

говорят:
расслабься.
говорят: пойдём
куда-нибудь.

отпразднуем.
выпьем.

* * *

Чтение: палимпсест


в стрёмных телках море позитива.

море, чьи немые
вершины шумят.
чей тёмный,
стрельчатый лес
строится, рушится,
восстает, опадает.

со стрёмной тёлкой конечно стремно,
её не познакомить с твоими друзьями.

обнимемся, друзья,
на пороге невиданного
разрушения мира;
у дверей неизвестности,
перед тем, как перейти
линию Мажино,
перешагнуть
высокий порог
фельдмаршала М.

девушки в столице всегда прекрасны.
рядом с ними такие же мужчины.

а девушки гуляют
по набережной,
за ручку.
на них белые,
короткие платья.
и если случайно,
они разнимают руки,
то немедленно
исчезают –
без хлопка
или дыма.
а мальчики
провожают их
в пустоту
недоумёнными
взглядами.

стрёмным тёлкам живется плохо.
внутренний мир у них крайне тесен.

не протянуть руки
кому другому
не потянуться,
не расправить
лежалое,
простое тело
тем, кто свернулся
и лежит
внутри своей
сердечной клетки.
на набережную
не выйти
и не увидеть моря,
чьи вершины.

стремная телка с каждым ляжет
за цветок из клумбы и баночку пива.

поклонимся цветам
посреди городских
площадей.
и сожмём
в онемевших руках
эти банки, бутылки,
обрывки.
эти игрушечные
автоматы.
вспомним,
как наши ребята
высаживались
на эту береговую,
линию, неприступную,
превращённую
в укрепрайон.
как бросались
на пулемётные
гнёзда.

новая волна – луна, луна,
новая волна – луна, луна.

и море, чьи немые вершины.
и линия Маннергейма.
и белые платья.
и тесная клетка сердца.
и пулеметные гнёзда.
и чьи вершины.
и не протянуть руки.
и люди в тёмные времена.
и девушки в столице.
и банальность зла.
и стрёмные тёлки.
и ситуация человека.
и крайне тесен.
и птенцы из гнезда.
и бывают опасны.

и бесконечное море
и тёмные стрелки
по периметру.
и наступающие
войска.
и невиданное
разрушение
нашего мира.

и море позитива,
и стрёмные тёлки.

какие прекрасные
какие стрёмные

тёлки.


***

1.

в девяносто четвёртом,
поздней весной
я устроился в ларёк
продавать горячие
бутерброды
на площади маяковского.
единственными
покупателями,
кто всегда говорил
спасибо,
были девочки,
стоявшие
на Тверской.

2.

после полуночи
приходили
лабухи из »Пекина».
в удачный вечер
они покупали несколько
бутербродов,
бутылку шампанского
и бутылку мартини.
и другие вещи
во тьме преходящие.

в неудачный –
только мартини.
и горячие
бутерброды.

3.

раз в неделю
бездомный
проводил со мной
час или три
осуждал
вернадского,
ноосферу,
сталина
и евреев.

4.

пару раз приходилось
смотреть в тёмное дуло
Макарова, но по слову
рана не приблизилась
к телу.

грабили,
но как-то
беззлобно.
как-то в рабочем,
что ли, порядке.

и даже хозяева
бутербродов
не возмущались:
грабить киоски –
это нормально.
это в порядке вещей.

ведь кого же ещё
ночью ограбишь,
когда киоски
одни
светятся
в темноте?

5.

я уволился.
зарплаты хватило
на поездку в Крым,
где уже татары
в ларьках
жарили чебуреки.
тётки с местного
винзавода
по утрам на базаре
трёхлитровыми банками
продавали мадеру
и херес.
а вода по ночам
светилась

если сильно
ударить по ней
открытой
ладонью.


6.

это было
время триумфа.
эти продрогшие
лабухи
из «Пекина».
эти бесстрашные
ночные бомбилы.
эти простуженные
грабители
с высокой
температурой.
эти менты,
эти лабухи,
иностранцы.
эти горячие
бутерброды.

это время
между тремя
и шестью утра.
этот город
просыпающийся
в пять сорок пять
от похмельной дрожи.
это было лучшее

из времён,
это было худшее
из времён;
это была весна
надежд,
это была зима
отчаяния.
у нас всё было
впереди
поздней осенью
девяносто
четвёртого.

все горячие
бутерброды.
все девочки,
весь мартини,
вся ноосфера.

и Пекин.
и Сталин.

и карта,
и плац,
и ди эрсте
колонна
марширт.
и ди цвайте.

и Крым.


* * *

коллективное,
чёрно-белое,
телевизионное тело

оборачивается малым,
ущербным, частным,
зимним, ночным,
одиноким,

контагиозным

ложным крупом
огненной
пневмонией
предрассветным
хрипом
сломанного
гетеродина.

*

лишь солдат последний
во тьму обернется.

обменял солдат
своё тело,
на керосин белый.
накачал примус,
собрал верёвки.

ты зачем солдат
обернулся?
погубил ты себя
и свою солдатку:

гулит в аду
голубкой
твоя невеста,
температурит,

кашляет, мечется,
не находит места.
тянет руки к тебе
из воющего полночи
тамошнего норд-оста,
не то норд-веста.

*

ты зачем, солдат,
погубил солдатку,

свою голубку,

опустил её
в залетейскую
мясорубку?

керосин белый.
его сладковатый
запах.

мы стоим
на пороге.

вино
ещё молодо.

слёзы текут
и не высыхают.