Lost in what?

[sanin]

Три стихотворения с параллельным переводом из только что вышедшей антологии современной американской поэзии (Современная американская поэзия: Антология/ Составитель Эйприл Линднер, - М., ОГИ, 2007, - 504с) .

Lingo This is how it goes when you're dating a cop. You say, "Will you be home for dinner?" He says, "Negative." You say, "Do you like this dress?" and he says, "It's a good visual." "Face to face" is a meeting, not a kiss or a snuggle. "Fuck you" means hello. "To dust" is to kill. On Valentine's when I say my bra size is a 34B, saying the "B" twice, so the embarrassing "D" cup won't be purchased, he says, "Oh, yeah, 34 BRAVO." I smile, hoping he'll find a color lace I don't already have under my own police uniform. What isn't said is I love you. Don't get shot tonight on shift by a cop-hater. Don't die before I die, alone in an alleyway or on a bright street in widening pools of blood.  Sarah Cortez

Язык Вот как проходят встречи с полицейским. Говоришь: «Придешь на обед?» Отвечает он: «Никак нет». Говоришь: «Как тебе мои наряд?» — «Годится, на первый взгляд». Встреча, стало быть, «очная ставка», не поцелуй, не объятье. Вместо приветствия — «мать твою!» «Замочить» значит «убрать». В День влюбленных ему объявляю: Грудь — 34В. «В» уточняю дважды, опасаясь, что чашек D может не быть в продаже, он говорит: «ОБАЛДЕТЬ!» Улыбаюсь в надежде, подарит он мне кружевной комплект, под служебною формой у меня до сих пор его нет. Чего не скажешь, так это "люблю". Увернись от шальной пули ночью. Не умри до меня в одиночестве, ни в закоулке, ни на улице среди ярких огней, ни в лужах крови, не смей. Перевод Ольги Куксинской

The envoy One day in that room, a small rat. Two days later, a snake. Who, seeing me enter, whipped the long stripe of his body under the bed, then curled like a docile house-pet. I don't know how either came or left. Later, the flashlight found nothing. For a year I watched as something — terror? happiness? grief? — entered and then left my body. Not knowing how it came in. Not know how it went out. It hung where words could not reach it. It slept where light could not go. Its scent was neither snake nor rat, neither sensualist nor ascetic. There are openings in our lives of which we know nothing Through them the belled herds travel at will long-legged and thirsty, covered with foreign dust. Jane Hirshfield

Посланник В комнате мышь завелась, двумя днями позже — змея. Тот, кто видел входящей меня, длинной лентой скользнул под кровать, затем свернулся клубочком, как домашний любимец поспать. Я не знаю, вошло это, вышло ли. После с фонариком не отыскать. Целый год я смотрела, как что-то — ужас ли? счастье ли? горе? — проникло в меня и затем покинуло мое тело. Не знаю, как это вошло, не знаю, как это вышло. Прицепилось — не описать. Проскользнуло туда, где нет света. Не змеею пахло, не мышью, не бренным и не бесплотным. Есть в наших жизнях тоннели, о них не подозреваешь. Как на высоких ходулях, под перезвон бубенцов, толпы проходят сквозь них, жаждущие утоленья, все в иноземной пыли. Перевод Ольги Куксинской

Rhapsody No one says it anymore, my darling, not to the green leaves in March, not to the stars backing up each night, certainly not in the nest of rapture, who in the beginning was an owl, rustling just after silence, whose very presence drew a mob of birds — flickers, finches, chickadees, five cardinals to a tree — the way a word excites its meanings. Who cooks for you, it calk, Who looks for you? Sheaf of feathers, chief of bone, the owl stands upon the branch, but does he understand it, think my revel, my banquet, my tumult, delight? The Irish have a word for what can't be replaced: mavourneen, my darling, second cousin once removed in memory, what is not forgotten, as truth was defined by the Greeks. It's the names on the stones in the cemetery that ring out like rungs on a ladder or the past tense of bells: Nathaniel Joy, Elizabeth Joy, Amos Joy and Wider Joy, and it all comes down to the conclusion of the cardinal: pretty, pretty, pretty pretty — but pretty what? In her strip search of scripture, St. Teresa was seized, my darling, rapt amid the chatter and flutter of well-coifed words, the owl in the shagbark hickory, and all the attending dangers Like physicians of the heard. Angie Astes

Рапсодия Прапамять спит. Немыслимо окликнуть зеленый лист. Единственное имя забыто, но запасливые кельты предусмотрели все, и совам в клювы вложили этот крик — гортанный, долгий — единственный.             Раскачивают совы от звезд тяжелый купол — и срывают прелюдии с насиженных карнизов, распахивают темноту, как створки, как поле, как объятия Гекаты. И что же? Разве внемлет кто сигналу? Ишь, разлетались! Жалюзи, и пульта щелчок из кресла. А сова?                         Она выслеживает мышь. Она устала символизировать и предвещать, и зарекается летать без дела. Во тьме еще гудит ее mavourneen — единственный — и колокол тревожит, щекочет, саднит, тянет за язык. Е-дин-ствен-ный — катится по ступеням и обрастает звуками, как снежный, как неизбежный ком — сойти, засыпать, пометить мелом, запятнать — ты вы-был, ты был — и вы-был. Круг замкнулся.                               Круг отшлифовал особые приметы, четырехзначных дат необратимость, свел пo-коленья в эхо, в амплитуду тяжелых коле-баний, свел язык к трепещущему нёбу коло-кольни. — По ком звонит? — Не спрашивай, по ком! — Простите, вырвалось. Ловить не буду. Не стану параллелить сово-купность с собою. Буду выше сов-падений. Присяду здесь. «Экстаз святой Терезы».                  Бернини.             Говорят, ее на небо при жизни взяли. Отчего же крик раскачивает мраморное горло, распахивает мраморные створки, срывается, летит — и оземь бьется, и перьями мгновенно обрастает? Перевод Юлии Фокиной

Таких переводов - не меньше трети.