Переводим

[sanin]

Дэйв Эггерс

ЕЩЁ ОДНА

Я оказался в Египте в качестве курьера, никаких особых дел. Отдал пакет парню в аэропорту, и оказался свободен уже к полудню первого дня. Учитывая обстоятельства, – а именно, отношение жителей региона к моей стране и её гражданам, – нельзя сказать, чтобы это был хороший момент для поездки в Каир. Но я всё равно поехал, потому что моя жизнь находилась в такой точке, когда если видишь хоть малейшее окно возможностей, пусть даже слуховое...
        Думать не получалось, довести хоть одно дело до конца не получалось. Моё состояние можно было описать, наверное, словами тревога или депрессия, – я не интересовался ничем из того, что меня обычно интересовало, и не мог допить стакан молока, не раздумывая о том, стоит ли это делать. Но продолжал бесконечно думать по кругу об одном и том же. С готовым диагнозом было бы ещё скучнее.
        Я был женат, дважды; я отпраздновал сорокалетие в кругу друзей; я держал домашних животных; я работал на дипломатической службе, у меня были подчинённые. Спустя годы после всего этого, в мае, я оказался в Египте, – хотя правительство меня отговаривало, да – с небольшим расстройством желудка, один.
        Тут была совсем другая жара, незнакомая мне, удушливая, сухая,. Я раньше жил только в местах с высокой влажностью, – Цинцинатти, Хартфорд, – где все мои знакомые жалели друг друга.  Выживание в египетской жаре было, впрочем, воодушевляющей задачей, – жизнь  под этим солнцем делала меня сильнее и легче, тело превращалось в платину. Сбросив за несколько дней почти пять килограмм, я почувствовал себя гораздо лучше.
        Это было через несколько недель после того, как террористы устроили бойню семидесяти туристам в Луксоре, и все слегка нервничали. А перед этим, в Нью-Йорке я поднимался на Эмпайр Стейт через несколько дней после того, как какой-то парень открыл там, на верхней площадке, огонь и кого-то одного убил. Я не шёл сознательно по следам смерти, но, с другой стороны, как это по-другому назвать?



        Ко вторнику я был у пирамид, гулял, было пыльно, мне нравилось. Я щурился: только что потерял вторую пару солнечных очков. Торговцы в Гизе, – реально, одни из самых несимпатичных симпатяг в мире, – пытались продать мне всё: маленьких сувенирных скарабеев, цепочки для ключей от пирамиды Хеопса, пластиковые сандалии. Они знали по двадцать слов на десятке языков и пытались говорить со мной по-немецки, по-испански, по-итальянски, по-английски. Я говорил «нет», притворялся немым, потом стал просто говорить «Финляндия», будучи уверен, что по-фински они не знают ни слова, – но тут один человек предложил мне прокатиться на лошади, предложил на хорошем американском английском, совершенно непристойно цепляясь ко всем «r». Произношение – это было довольно умнó. Я уже переплатил за короткую и совершенно бессмысленную прогулку верхом на верблюде, но тут, несмотря на то, что на лошадь я никогда в жизни, можно считать, не садился (и, в общем, не горел желанием), всё-таки пошёл за ним.
        «Сквозь пустыню», – сказал он, ведя меня мимо серебристого туристического автобуса, откуда медленно выгружались пожилые швейцарцы. Я шёл за ним. «Мы возьмём лошадь. Мы поскачем к Красной Пирамиде», – сказал он. Я шёл за ним. «У вас будет собственная лошадь», – сказал он, отвечая на мой последний, незаданный вопрос.
        Я слышал, что Красную Пирамиду только что снова открыли для публики или вот-вот собирались открыть, – но почему она Красная – не знал. Я хотел скакать на лошади по пустыне. Мне было интересно, попытается ли этот человек, –  худощавый, с коричневыми зубами, глаза широко расставлены, полицейские усики, – попытается ли он убить меня. Я точно знал, что на свете есть множество египтян, которые хотят моей смерти. И я был полон решимости вступить в общение с кем-нибудь, кто хочет, чтобы я был мёртв.  Я был один, и мне было всё равно, я был совершенно пассивен и, вместе с тем, двигался со скоростью ветра, – от ярости. Прекрасное время; всё наэлектризовано, всё омерзительно. Я заметил, что в Египте одни кричали на меня, а другие заключали в объятия. Однажды хорошо одетый человек, живший под мостом и мечтавший преподавать в американской школе, угостил меня соком из сахарного тростника. Я не мог ему ничем помочь, но он думал, что я могу и громко втолковывал мне что-то у входа в кафетерий, на улице, а остальные прохожие просто скользили по мне глазами. Я был звездой, варваром, врагом, никем.
        В Гизе я шёл за за человеком, у которого была лошадь, – от него не пахло, – всё дальше от туристов и автобусов. Мы спускались с плоскогорья. Песок под ногами становился всё мягче. Мы шли мимо древнего старика в пещере, и мне сказали дать ему бакшиш, чаевые, потому что он был «знаменитый человек» и хранитель пещеры. Я дал ему доллар. Человек у которого была лошадь, шёл, и я шёл за ним, около мили, началась дорога и там он познакомил меня со своим партнёром, живот которого вываливался из поношенной рубашки как тесто. У него было две лошади, обе чёрные, арабские верховые.
        Они помогли мне взобраться на ту, что была поменьше. Она была живая везде, всё подо мной непрестанно двигалось, грива промокла пóтом. Я не сказал им, что ездил верхом до того только однажды, на ярмарке, Четвёртого Июля, лошадь вели под уздцы, а я был слегка пьян. Я тогда пытался искать кости динозавров в Аризоне, – на короткое время мне показалось, что археология – моё призвание. Я до сих пор не понимаю, зачем создан таким, какой есть.
        «Хешам», – сказал мой провожатый и ткнул себя в грудь большим пальцем. Я кивнул.
        Я взобрался на маленькую чёрную лошадь. Толстяк сел позади моего провожатого. Мы с Хешамом рысью преодолели около пяти миль по грунтовой дороге, которую, видимо, недавно разровняли, – мимо ферм. Обгонявшие нас такси истошно сигналили. В Каире все сигналят, о да, – и водители крутят баранку левой рукой, чтобы правой как можно яснее выражать обуревающие их чувства. Седло подо мной было небольшим и очень простым; я потратил какое-то время, чтобы понять, как оно закреплено на лошади, и как мне закрепиться в нём. Я чувствовал каждую кость, каждый мускул и каждый хрящ, соединяющие лошадь в одно целое. Извиняющимся жестом потрепал ей холку, она сбросила мою руку: я был ей неприятен.
        Когда мы свернули с дороги и пересекли небольшое пересохшее русло, пустыня, наконец, раскинулась перед нами – не имеющая пределов, бескрайняя. Я чувствовал себя мерзавцем, – потому что сомневался раньше в её величии, в том, что она приемлет всё. Казалось кощунством ступить на неё. Создатель придал ей совершенную форму, – слой за слоем мягкого вельвета – и вот.
        Мы сделали первые несколько шагов по песку.
                Хешам спросил: «Да?»
        И я кивнул.
        Тогда  он хлестнул мою лошадь, проорал что-то своей, и вот, мы уже несёмся галопом, по Сахаре, к бархану высотой с четырёхэтажный дом.
        Я никогда не ездил галопом. Я не знал, как управиться с лошадью. Она летела: кажется, ей это нравилось. Последняя лошадь, на которой я ездил верхом, меня постоянно кусала. Эта просто размеренно кивала будущему головой.
        Меня бросало в седле то взад, то вперёд. Я намотал поводья на руку и наклонился, прижимаясь к ней. Но что-то было не так, – или, точнее, всё было не так. Я чувствовал удары со всех сторон, – меня уже много лет так сильно не били.
        Хешам, глядя на то, что со мной происходит, притормозил. Я был ему благодарен. Мир как-то успокоился. Я снова взялся за поводья, уселся поудобнее в седле и наклонился. Я снова потрепал лошадь по холке и едва отдёрнул руку от зубов, которыми она на этот раз попыталась прихватить мои пальцы. Я снова был готов. Теперь я знал больше. Сначала всё вышло действительно неудачно, но это просто от неожиданности.
        «Да?» – спросил Хешам.
        Я кивнул. Он яростно хлестнул мою лошадь, и мы сорвались с места.
        Мы взлетели  на первый бархан, оттуда открывался такой вид, какой открывается полководцу; океаны, за ними новые океаны, миллионы сглаженных волн. Мы летели вниз, с бархана  –  и вверх, на следующий. Лошадь не замедляла ход, и седло билось в основание позвоночника. Это было, о Боже, больно. Я никак не попадал с лошадью в такт, – я пытался, но ни толстяк, ни человек, от которого не пахло, – никто из них ничего мне сказал о том, как это нужно делать, позвоночник бился о седло с невероятной силой, ритмично, и вскоре боль стала  невыносимой, как будто бы всё внутри горело и плавилось. Я снова и снова приземлялся на задницу, на яйца, падая каждый раз с трёхсот метров.
        Я не мог выдавить из себя ни слова, чтобы сказать Хешаму, чтобы он притормозил, остановился, что моему позвоночнику нужен отдых. Что-то у меня в теле сломалось, причём навсегда, я точно это знал. Но остановиться было никак нельзя. Я хватал ртом воздух, пытался переместится вперёд в седле, но сдаться не мог, потому что я должен был показать Хешаму, что я твёрд, что меня так просто не испугать. Он время от времени оборачивался и смотрел на меня, – тогда я искоса глядел  на него в ответ и улыбался самой мужественной улыбкой, на какую был способен.
        Вскоре он снизил скорость. Несколько минут лошади шли рысью. Позвоночник выпрямился, боль отступила. Меня переполняла благодарность. Я дышал глубоко, глубоко, ещё глубже.
        «Да?» – спросил Хешам?
        Я кивнул.
        И он снова стегнул мою лошадь, и мы сорвались в галоп.
        Боль вернулась. В бóльшем объёме, с обертонами, теперь она проникала своими усиками в новые, неизвестные доселе места, – доставая до ключиц, до подмышек, до шеи. Мне стало интересно, до каких же пределов новизны дойдёт теперь пытка. Надо было бы, наверное, понаблюдать за собой, может даже получить от этого удовольствие, – но внезапные удары не позволяли создать необходимую дистанцию между болью и мной.
        Надо было доказать этому египетскому сумасшедшему, что я могу ездить верхом как он. Что мы равны, что следуя за ним, я могу преодолеть эту муку. Что меня можно наказывать, я ждал наказания, я могу его выдержать, – сколько бы оно ни продлилось. Мы можем вместе скакать сквозь Сахару, – даже если мы ненавидим друг друга по тысяче разумных и неразумных причин. Я был частью целого, простиравшегося в прошлое на тысячи лет, ничего не менялось и не изменилось. Эта мысль меня почти насмешила, я двигался вперёд, всё равно в какой точке истории, – просто были только я и он, и песок, и лошадь, и седло. У меня ничего с собой не было, на мне была белая рубашка, шорты, сандалии, – и Господи, мы были отвратительны, и отвратительным было это пространство, разделявшее нас, – но мы летели.
        И я смотрел. Копыта взрывали песок, лошадь дышала, дышал я, грива её хлестала меня по рукам, песок взлетал к моим ногам и осыпался с них, – а я смотрел на то, как человек двигается вместе с лошадью. В какой-то момент, после двадцати минут непрерывного галопа, я вдруг научился. Я-то позволял лошади ударяться о моё тело, пытался приподняться в седле, надеясь, что чем выше я приподнимусь, тем слабее будет удар. Но был способ вовсе избавиться от боли.
        Я научился. Я двигался вместе с лошадью,–  и когда я, наконец, приноровился к её проклятым скачкам, наклоняясь вперёд, как бы кивая согласно, вместе с ней, боль исчезла. Я скакал на этой богоподобной скотине, прижимаясь к ней, опустив голову, утопив лицо в её гриве, и...
        Хешам заметил, что я прекратил борьбу, и мы поскакали быстрее. Мы скакали под солнцем. Мы скакали против ветра, я ощущал себя солдатом каждой армии, которую когда-либо носила земля. Я любил человека, за которым следовал, – любовью, которой любишь того, кого хотел раньше убить. И ту в минуту, когда любовь переполнила меня, из песков перед нами выросла пирамида, такая несовершенная среди барханов.

Мы взобрались на Красную Пирамиду, с трудом поднимая себя на каждую ступеньку, на каждый полутораметровый серый камень. У входа, на высоте двадцати метров, Хешам рукой указал мне на низкий чернеющий вход в гробницу, внутрь пирамиды. Я последовал за ним, вниз, всё глубже, крутой спуск по коридору, узкому, тёмному, сырому, слишком узкому для человека чуть-чуть полнее. По коридору была протянута верёвка, ведущая в гробницу, вниз. Я спускался, держась за неё: ступенек не было. Густой воздух пах мелом, дышать было трудно. Хешам держал факел, вырубавший из темноты иззубренное пятно света.
        В конце спуска мы постояли, свернули в другой зал, на том же уровне, а вскоре нырнули в дверной проём, оказавшись в каменном коробе. Комната совершенной геометрической формы, абсолютно голая, с высокими потолками. Хешам развёл руками, источая при этом невероятную гордость. «Царский дом», – сказал он, поднося факел к одной из стен, выхватывая из темноты длинный каменный сундук, гробницу. В остальном палата была пуста, ни драгоценных камней, ни глиняных сосудов, ничего. Эти гробницы постоянно грабили, век за веком, всё что нам осталось – голые стены, гладкие, без малейшего признака...
        В воздухе было столько пыли, что мне показалось: ещё немного, и мы задохнёмся. Может, он пытается меня убить? Ограбить? Мы были одни. Странно, но я не боялся. Мы смотрели друг на друга. На нас обоих эта каменная коробка не производила большого впечатления, хотя на мгновение оба притворились, что благоговеют. Я был разочарован, хотя и знал, что многого ожидать от гробниц не приходится. Совершенно невозможно было представить себе, как красиво тут было раньше. Сейчас ничего не говорило о том, что это место было когда-то другим, не просто внутренностью каменного куба с песком на полу. Честно говоря, я расстроился. Такая красота снаружи, а внутри – ничего. Хешам держал факел у самого лица и пристально смотрел на меня, хотя я вообще не уверен, что при таком слабом свете он хоть что-нибудь видел.
        Он громко вздохнул. На лице его последовательно отразились высокомерие, скука и раздражение. Он не мог уйти, пока я хотел оставаться здесь. Оставаться мне совершенно не хотелось, но зато мне нравилось, что он страдает, пусть и слегка.
        Мы поднялись обратно, к крохотному сводчатому окну, сквозь которое пирамида пила небо. Солнце садилось. Когда мы добрались до земли, он сказал: «Есть ещё одна». Я спросил, как она называется. Он сказал: «Склонённая Пирамида».
        Мы снова сидели в седле.
        «Да?» – спросил он.
        Я кивнул, и он хлестнул мою лошадь ладонью. Я следовал за ним, хотя вскоре он превратился  в чёрный призрак на фоне серебряного неба. Лошади наши были в гневе, их лёгкие взрывались паром. Я понял вдруг, что Хешам делал всё, что делал, не за деньги. Он даже не думал назначать цену иторговаться после того, как мы оставили Красную Пирамиду позади. Тут было что-то другое, и оба мы это знали.  Я не был уверен, что он не убьёт меня, но знал, что у него не было никакого плана, – как, впрочем, и у меня.
        Часом позже мы были у Склонённой Пирамиды, она была больше, но лезть вовнутрь было, кажется, небезопасно. Кроме того, уже совсем стемнело. Мы взобрались ко входу и снова оказались в священной гробнице, где покоилась царица или Фараон, – хотя и эта гробница была теперь пуста. Мы смотрели друг на друга, тяжело вдыхая и выдыхая спёртый воздух, не чувствуя друг к другу ни сострадания, ни приязни, ничего.
        – А ты что думал? – прочёл я в его глазах.
        – Я хотел бы точно знать, что не умру как насекомое.
        – Извини, – сказал он. – Они умерли, потом их забальзамировали, потом их украли. Их продавали, и продавали, и продавали. Всё, что у них было, каждая кость из их тел, – всё продавалось за золото. С чего ты взял, что тебя ждёт какая-то лучшая судьба?
        – Нет смысла лезть в эти пирамиды, – сказал я.
        – Совершенно никакого, – согласился он.       
        – Мы ничему не учимся там, внутри, – сказал я.
        – Ничему, – ответил он.
        – Если бы у этих царей была вера, с какой бы стати им прятаться в этих пустых комнатах под тоннами камней?
        – Ну да, но у них же не было веры.
        – Тогда да, – сказал я
        Мы выбрались наружу, и стояли теперь на твёрдой земле, у основания пирамиды. Было совсем темно, когда оба мы снова оказались в седле. Я развёл руки, попытавшись обнять весь воздух, что был вокруг.
        – Хорошо снаружи, – сказал я.
        – Есть ещё одна, – он улыбнулся.
        – Хочу туда, – ответил я.
        – Да?
        Я кивнул, и он стегнул мою лошадь, и мы полетели.