Переводов

[sanin]

Дайяна Тил

Ночное письмо

Ночью здесь так тихо,
что слышно всякое дыхание.
Наверное, я родилась с двумя сердцами. Или с тремя,
потому что одно уже потерялось во мне,
давно когда-то. А я всё жива.
Так, только маленькая пустота
размером с вырванный зуб.

Но было время, когда я могла запустить туда руку.

Мать однажды сказала,
что у нас внутри – гнёзда.
Нам в тот момент показалось, что это
страшновато звучит. А теперь
мы знаем –  есть вещи, которые нельзя
пережить, и прожить нельзя,
куда ни пойдёшь, они заступают тебе дорогу.
Эти ночи, здесь. Я лежу без сна, вспоминаю,
как мы, две сестры, говорим о матери
так, будто знаем что-то
чего не знает она.

Деревенская альба

Какая сила заставила полёвку
попавшую лапкой в одну из двух

мышеловок, расставленных накануне вечером
нами, любителями природы,

тащить её по кухне, чтобы угодить в конце концов
головой во вторую, – и всё равно остаться в живых?

Когда мы вошли, она всё ещё царапала коготками по половицам,
её крохотное тело и серебристый хвост

подёргивались, она тащила две деревянные
мышеловки – то ли оковы, то ли гробовые доски,

оставляя за собой кровь на красном полу. Может быть, –
подумала я, –  и правда, пора возвращаться в город.


Мосты

Я знаю, ребёнком отец встречал их,
ангелов, укрывшихся
под мостами, обнявшись, –  крылья
заправлены под пальто,
обернуты вокруг тел.
Лица как у горгулий, застывшие,
с разинутыми ртами, крылья
вырваны с мясом, растоптаны, смешаны с золой.

Ещё мальчик, ребёнок у него не было никого
с кем можно было сказать слово, наверняка,
он пытался найти среди них своего отца, найти
хоть кого-нибудь там, под мостами, засыпая лицом к лицу
с окаменевшими фигурами, которые могли бы
быть статуями, сорванными с дворцовых крыш
взрывной волной,

но не были.


Контекст

Я рано поняла,
что самые обычные слова
становятся очень
страшными если знать,
кто я по национальности.
Как по злому волшебству
эти лагерь, поезд, печная труба
вдруг отдавались чудовищным
нечеловеческим эхом.

Ассоциации никогда не были
для меня игрой, всё всерьёз.
Что вы слышите в этих словах? –
спрашивал адвокат, а потом
записывал на жёлтых листках.
Каждая вещь, каждое слово
становились вагонами
поезда, спешащего к чёрной мессе.
Даже эта поговорка, когда
мою маму спрашивали о том,
кого она носит –

Маленький Ганс в подвале?
Или Гретхен в печи?


Быть немецкой девочкой в Майями-бич

Я не могла скрыть, что я немка.
Все понимали –  из-за имени и из-за Omi,
которая иногда забирала меня после школы.
Она знала всего пару слов по-английски.
В третьем классе я не понимала, что такое
нацистка – ну страшное что-то.
На уроке пения, когда я правильно угадала
одну немецкую песенку,
кто-то сказал мне: нацистка.
Учительница повела нас обоих к директору,
а потом про это узнала вся школа.
В то утро мы сидели в директорском кабинете,
обсуждали нацистов, и почему тот мальчик
не должен был так меня называть. У меня
всё равно осталось чувство (хотя я конечно
так это не называла), что я – урод,
чудовище, в горле стоял комок
в котором слиплись язык,
слишком твёрдые «ч»
посреди каждого слова и просьба
моей лучшей подруги: пожалуйста, никогда
никогда не говори в моём доме
по-немецки.

В тот день нам рассказывали на уроке
про Холокост.
Показывали документальный фильм
о корабле, стоявшем в порту
Майями-бич в тысяча девятьсот
тридцать девятом. Про еврейских беженцев
просивших убежища.
Это Холокост тогда приплывал к нам в город.
Я спрашивала учительницу, почему им отказали
почему их отправили обратно, к нацистам,
если все знали, что их убьют. Никто не мог
мне ответить.

Даже океан после этого стал другим.
Какой-то корабль тогда как раз отплывал
в открытое море. Я гуляла по берегу с моей Omi
и спрашивала, спрашивала её обо всём
сразу. Она успокоила меня, я замолчала.
Мы с ней вообще там часто гуляли,
придумывали разные истории
о путешествиях в далёкие страны.
Но тем вечером мне в первый раз показалось,
что луна – это призрак, выходящий из-за рваного облака.
Я знала теперь, какие бывают ещё  путешествия, что
ещё перевозят грузовые суда, какой страшный левиафан
может пришвартоваться у берегов того,
о чём мы молчим.