Стшк

познакомились в девяносто восьмом,
когда он с трудом отходил, то есть отрывался
от женщины, которая его бросила
ради другого, обычная, простая история,
оказавшаяся для него очень трудной
в силу особенностей внутреннего устройства,
точнее личной биографии, как это часто бывает:
отношения с мамой, такое дело, ну и они
разговаривали часами, я специально будил
его в шесть утра, пока у неё было время,
одиннадцать часов разницы и вообще
непредставимая, невероятно далекая жизнь.

они успели за эти двенадцать лет
наговорить друг другу бог знает что.
в самом прямом смысле – бог знает что.
он успел сменить несколько женщин, она –
развестись и вырастить двоих сорванцов,
переехать, найти работу, не нейро-
хирургом, конечно (мечтала), а медсестрой:
хотя бы это, – как ему говорил в девяносто
девятом психоаналитик: вы теперь тоже
волей-неволей people-helper что называется.
это легко не видя друг друга, не представляя
что у этих людей в голове, как они пахнут.

встретились по прошествии двенадцати этих всех,
ходили по National Mall, сели в каком-то кафе.
она напилась впервые за пять, не то шесть
лет, что прошли после нескольких месяцев,
проведенных в rehab вслед за разводом. она
оказалась совершенно чужой очень маленькой
женщиной, слишком тёплой, без вообще ничего
в голове. он оказался совершенно чужим,
неправильно говорящим, думающим совсем
не о ней, туристом в имперской столице, просто
одним из людей, совершенно чужим человеком.

я с тобой не могу, не хочу, не буду, это не я–
говорит с ним живая, совершенно чужая,
простая, дрожащая, очень пьяная, небольшая
совершенно непредставимая, слишком тёплая,
совершенно ненужная, абсолютно другая жизнь.

и я с тобой не могу, не хочу, и это тоже не я –
говорит он другой, совершенно ненужной жизни,
машет рукой, торопясь к любимой, сбежать и домой
по ступенькам Smithsonian на закат осеннего солнца,
спускаясь бегом туда, где путь его смертной тени
проложен оранжевым сквозь треугольник долины:

Eastern Market, Детская Площадь, Vienna/Fairfax.