Новая Фанайлова из прошлонедельного "Очевидца"

[sanin]

(МАРИНА АБРАМОВИЧ. ИНСТАЛЛЯЦИЯ «ГЕРОЙ»)

Дýша просит дýша просит
Отпусти меня на Балканы
Отвези на лодке смолёной
Где река впадает в солёный
Океан мой бесслёзный
Где река заведует кровью

Христом Б-гом Христом нашим
Я тебя как дерево знаю
Я твоих разбойников скрою
Я твоих родителей вызву
Я твою сестру закопаю
Я твою вдову отыскаю
На развалинах Вуковара

Я твоих работников нáйму
Я войду в широкую пойму
Пешим конным
По колено по колено
Воду тяжело разгребая

Посади меня за щеколду
Чтобы я смотрела на знамя
Ничего не мучащим взглядом

Положи меня за щекою
Я сгожусь тебе в переправе
Как задумаешь возвращаться

Буду сó дна смотреть на небо

Птица канет, камень вынет
А не серебристую рыбку
И уж не лукавое сердце
И не коммунизм бесполезный
Дýша встанет
Посреди воды и ножик достанет,
Довоенный ножик железный.



ИЗ ЦИКЛА "АЛЬБЕРТИНЫ"

Альбертина вертит узким тазом,
Смотрит Дрезден, как пацан с прищуром,
Зубом цыкает на мостовую,
Матерится и свистит.
Ходит кто с наганом, кто с обрезом,
Кто с обрезом, кто с наганом,
Просветляет разум.

Альбертина дивными ногами
Переступит будто балерина
Или нервная лошадка,
Пионерка с красными щеками,
Щиколками переростка,
И охуевает танцплощадка.

Это будто девушка у моря
Ходит, раковины разбирая,
Обращяаясь к публике сурово,
Шарит по карманам,
Не боясь неверного пиара,
Подле хрупкой кромки Комарова.

Бисер нижет, словно попой движет,
Нижнее и кружевное вяжет.
Кто ей скажет? Ничего не скажет,
Нет закона.
С кем она захочет, с тем и ляжет.
Удаляется по краю и хохочет.
Персонаж не Пруста, но "Сатирикона".

Как она жила в былые годы
Без того, кто слово скажет,
Кто глагол и уголь в сердце вложит
Среди страстного ночного разговора?
Нет тому ответа.
Чёрно-белые пустые эпизоды.
Оперные огненные хоры.

* * *

Марат прокручивал с утра в коханой ванне
И в голове, залитой коньяком,
Пустынную махину Дон Джованни,
Пустой собор, обхезанный совком,
Как Исаакий посреди пурги,
Куда юродивые по морозу раз за разом
Шли босиком,
Прислушиваясь к совершенным музыкальным фразам.

А Моцарта стреножили долги,
И сроки и кинематограф.
Как выкрутится ласточка-биограф?
Ему нужны циничные мозги.

Но Дон Джованни что-то делал в мире,
Равно как Балтийское море
В преддепрессивной мраморной поре
Родит шиповник в белом сентябре,
Огромный цвет, до неправдоподобья.
(Я думала, Ахматова лгала,
Качаяся поблизости в могиле из стекла,
Глядела исподлобья.)

Песок в ботинках, девки голые в заливе,
Собака бегала с купальником в зубах, потом легла.
Двенадцать в море, чуть теплей на берегу.
И группа обожателей в порыве
Сказать, как любят мастера и прочую пургу.
И в сердце постоянней и тоскливей
Довольно-тки противная игла.

Он платит по счетам за всех в обед.
Вернётся в дом, где ждёт его бронхит,
Поскольку в это время там не топят.
Конечно, слышит звуки, но они
Скорее дождь, что по брезенту лупит,
Скорей сродни фобии, шизофрени -
И тут-то их пока никто не купит.

* * *

(СУХУМСКИЕ ФОТОГРАФИИ КОНЦА ПЯТИДЕСЯТЫХ)

Девочки, что называли Нинами,
Прячутся в садах сырых
И короткопалых, минами
Медленного действия во снах
Прячутся фаллические матери
В трёх шагах.
Бога ради, Бога ради,
Не отправляюсь вас искать я
В ноябре ночами длинными
Ни на пограничном катере,
Ни на школьном деревянном.
В ришелье стоишь, держа цветок у шрамика,
В платье полотняном,
Трогаешь оборку платья.