Некоторое

классика
мандельштамовско-
кривулинского
извода

(пишет критик,
а мы читаем)

но как их замолчать
и не замкнешь

(слух-слух)

на самом деле
здесь очень
тихо только
время

потрескивает
изредка
и еле
слышно и
бу-бу оно
себе
под нос
во сне

спрессовываясь
уплотняясь

***

Тридцатое

живое там,
где тянутся и мнутся
заспать больное,
но расправить складки –

потом, с утра.

живое там,
где люди, наши,
все наши,
то есть, люди, все:

знакомые, случайные
живые,
чужие, незнакомые
родные, –

где все поются
высоко над небом,
немного наплывая
друг на друга:

и те,
кто поднимается наверх,
и те,
кто опускается под землю.

живое там,
где тянутся родные,
умершие, чужие,
не такие –

уже не многочисленной
толпою,
уже не бесконечной
вереницей.

и просто тянутся,
не водят хоровод.
и не поют,
и, в общем,
не смеются.

а мы ещё гуляем
по весне.
а мы ещё толпимся
в тишине.

и поднимаемся наверх,
и опускаемся под землю,
где обращаемся цветы
(и превращаемся цитаты)
и занимаемся огонь
(как бы телята и ягнята):

зверьё ночное
и дневное.
враньё больное
и спиртное,

однако кроткое,
рабочее, своё.

вот мы ещё гуляем
эти руки
и ноги,
и пока весна,
и никому пока ещё
не тесно.

а смерть поёт,
проста,
как пять своих
копеек:

живое там, где вы уже не ваши
и сами не свои, где ваше слово
не смеркнется, а будет длиться.
там нет меня, и ничего не бойтесь, –

вот так она
вот что,
вот здесь,
вот страшно.

так страшно
но она солдат,
она рапсод,
она вот так,
она орёт,
она аэд,

она поёт.

она лежит.
она визжит.

но если мы
с тобой
обнявшись,
и взявшись
за руки,

и навсегда,

тогда пошли
гулять, спускаться,
и подниматься, ехать
до конечной.

тогда не бойся.
и не слушай.
и нечего. и ничего,

ни смысла там, ни жала,
ни победы.

ни торжества,
ни голоса,
ни слуха.