Вдруг

читал Хобсбаума.
главу о семидесятых.
вспомнил
новый год
с семьдесят шестого
на семьдесят седьмой.
я тогда лежал в больнице
в Сокольниках.
был в палате
почти самый младший.
ну и конечно
старшие меня обижали.
больница – это как в армии
везде где собираются мужчины
без женщин.
даже если они
дети.

мне было пять.
самому старшему – двенадцать.
он всю ночь
плакал во сне
когда его привезли с операции.
я никак не мог понять
взрослые же не плачут.

в семьдесят третьем, –
пишет Хобсбаум, –
кончилась золотая эпоха.
ночь продолжалась
до девяносто первого.
на девяносто первом
его книга заканчивается.
видимо всё ещё
в темноте.

в декабре семьдесят шестого
было очень темно.
иногда приходила нянечка.
говорила
чтобы мы отвернулись
и закрыли глаза.
включала синюю лампу.
ультрафиолет
дезинфекция.

за окном медленно
падал снег.
наверное где-то
в начале семидесятых
засидевшись заполночь
готовясь к завтрашней лекции
он в первый раз
набрался мужества
и сказал себе
что жизнь в общем
прожита.

жалко, я не застал
его золотую эпоху
когда дети
не обижали друг друга
седобородые
профессора медицины
были похожи
на добрых волшебников.
а взрослые
(двенадцати- тридцати-
сорока-
летние)
никогда не плакали.
даже поняв что жизнь
в общем, прожита.

даже отходя от наркоза
в зимнюю
советскую ночь.

даже в больничной палате
после тяжёлой
полостной операции
по горло в тоске и страхе
так что приходилось
задирать подбородок
чтобы не захлебнуться.

и не заплакать.

Ну предположим

От шестого, кстати, марта. So predictable. Мало что изменилось, как видим.