sanin: (Default)

Мария Степанова ([livejournal.com profile] mariastepanova) и Дмитрий Воденников ([livejournal.com profile] vodennikov) в ЦДХ 11 июня 2007 г.



sanin: (Default)

Вспомнилось - к вопросу об оскорблении чувств и прочем. Однажды после чтений в Норильске стала у меня брать интервью девушка-корреспондент, представлявшая местную телекомпанию. Молодая, но лет, наверное, двадцати пяти или даже семи. В какой-то момент она спрашивает:

- А вот у вас есть дочь?
- Ну да, говорю.
- А сколько ей лет?
- Ну, - говорю, - шестнадцать, а что?
- И как, - спрашивает, вы хотели бы, чтобы она услышала вот эти ваши стихи, в которых неприличные слова?

Я что-то ей на камеру отвечаю, довольно автоматически (профанное и сакральное, язык и телесность, etc.) - а сам в это время лихорадочно пытаюсь сообразить, - КАК? Потому что я же хороший зайчик (бессовестный конформист) - и аккуратно выбрал такие тексты, в которых вообще ни намека, не то, что на обсценную лексику, - вообще ни на что, не дай бог.

Она спрашивает дальше, мы заканчиваем разговор, камеру выключают, уносят, и я говорю ей:

- Слушайте, подождите. Никак не могу сообразить, вроде так я тщательно выбирал тексты, в которых... Где там у меня обсценная лексика, скажите мне, что такое я пропустил?

Она краснеет, - так как-то, вся сразу, - и говорит:

- Ну вот у вас там в одном стихотворении слово...
- Да понятно, что слово. Какое, что, где?
- Ну как же... это же... «матка».

I mean - life is like a box of whatever. You never chocolate what you gonna get.

sanin: (Default)

Можно, наверное, считать, что все основные позиции в связи с шорт-листом высказаны, - и придется, видимо, мне тоже что-нибудь сказать в этой связи.

Во-первых, претензии к жюри по части того, что ситуация вышла «неприятная» следует, на мой взгляд, переадресовать Александру Уланову, который эту ситуацию, собственно говоря, создал. Резоны его мне отчасти понятны, но навряд ли номинатор не предвидел чего-то подобного. Пусть Уланов меня поправит, если что, - но думаю, что сделал он то, что сделал, вполне сознательно, - и в каком-то смысле добился своего, инициировав текущую дискуссию, протекающую, впрочем - по крайней мере отчасти - в несколько неожиданном для меня тоне (да, Ваня, это про вас).

Я, будучи большим поклонником текстов Снытко, совершенно не понимаю, почему они должны получать «институциональную оценку» в неподходящем для себя контексте, в котором детальный разговор об этих текстах невозможен, - потому что контекст этот порождает, как мы видим, в лучшем случае, более или менее изощренные разновидности дискуссии о том, «чем стихи отличаются от прозы». Мне кажется, что тексты Снытко, whatever they are, достойны разговора и более внимательного и более, как бы это сказать, предметного что ли, - то есть, ведущегося о них самих, а не о том, что за явление они представляют собой в более широкой системе координат.
Я, увы, не обладаю достаточными компетенциями для участия в теоретической дискуссии о разграничении (или напротив, объединении) стиха и прозы. Моя позиция здесь, - скорее позиция читателя всего корпуса, т.е. длинного списка.

Мне видится, что тексты, о которых идет речь (whatever they are) отличаются от остальных не способом записи или ритмической организации, и не трудноуловимым для меня признаком "пересказываемости - не пересказываемости". Они отличаются, во-первых, оптикой, - т.е., способом, каким выстраиваются выхватываемые из реальности детали и признаки и их отбором. По крайней мере по видимости, в этом случае образуются смысловые ряды более эксплицированные, более разреженные. Такие, для которых линейная темпоральность оказывается так или иначе более существенной, чем для смысловых рядов тех текстов, которые я интуитивно отношу к "стихам" (снова: это не имеет прямого отношения к нарративности per se).

Во-вторых - в том числе вследствие вышесказанного, - другим здесь оказывается предмет, как бы это сказать, исследования. Область интересов Снытко, как мне представляется, довольно сильно отличается от области (областей) интересов других фигурантов длинного списка. Его интересуют другие свойства того же пространства или тех же пространств. Географ и семиотик могут интересоваться одним объектом или классом объектов, - к примеру, антропогенными ландшафтами. Значит ли это, что мы должны решать, чье исследование более ценно? При этом (возвращаясь к началу), никто не спорит с тем, что и география и семиотика, - науки, а те, кто ими заняты, - ученые. И с тем, что четких границ между ними не существует, тоже никто не спорит.

Вопрос в том, насколько продуктивна предложенная Улановым для текстов Снытко смена контекста. Мне лично (ну лично, да, - какая-никакая субъективность позицией члена жюри все же подразумевается) кажется, что нет, не продуктивна. Я не вижу, как наше понимание этих текстов может быть обогащено перемещением их из прозаического контекста, в котором они до сих пор пребывали, в поэтический.

Да, конечно, попытка такого перемещения привлекает дополнительное внимание к этим текстам как таковым. Что само по себе наверное хорошо, - но это разговор совсем другой - и совсем о другом.
sanin: (Default)

Впервые за долгое время заглянул в критический раздел журнала «Арион». И что же? А всё то же самое. Например, снисходительно поругивают верлибр ("прозаизирующая форма", в которой редка лиричность), но хвалят Куприянова, по ходу дела успевая пнуть покойного Пригова («Лжедимитрий Александрович»).

Печалуются о «натурализме» современной поэзии, несущем в себе ощущение «вытеснения личности из исторической сферы — в частную, из политически-активной — в пассивно-наблюдательную, из производящей — в потребительскую».

Для иллюстрации последнего тезиса привлекают пример из случайно прочтенного номера альманаха «Транслит» за 2011 г («в тексте Владимира Ермолаева про супермаркет <...> почти две страницы заполняет его ассортимент. Кто-то, возможно, увидит во всем этом скрытую иронию в адрес потребительского общества: в таком случае, скрыта она очень глубоко. Почти по Булгакову — сеанс магии без ее последующего разоблачения. Как, впрочем, и без самой магии).

Скептически оценивают «новый эпос» (пора снова обратиться к номеру РЕЦа семилетней давности), обвиняя авторов соответствующего круга в том, что они не имеют смелости быть самими собой (т.е. писать лирику). Решительно отвергают «новую искренность», она же - «поэзия менеджеров», don't ask («ценность событий вырастает, если их зафиксировать не только в памяти, но и буковками. И показать другим. Но не как анекдот или байку, а как акт творчества, где можно рассказать куда больше, не боясь обвинений в излишестве и пошлости. Тогда это — стихотворение. В котором можно все. Новая искренность»). Не забывают похвалить умных, но «недооценивающих себя» читателей, которых «как раз не проймешь ни пляской с притопом, ни «новой искренностью», ни умными «филологическими» стихами» (в смысле, умные - они потому стихов никаких не читают, что кругом постмодернизм и подлый обман).

В общем, критический раздел «Ариона» - это такой телеканал TCM. Когда ни включи, - либо танцует кто-нибудь под дождём, либо скачет по прериям, либо уже целуется в эпилоге. И все черно-белое, медленное. А главное, без перерыва показывают, всегда под рукой.
Евгений Абдуллаев, Алексей Алехин
Дмитрий Тонконогов, Игорь Дуардович
sanin: (lenta)
Написал для сайта «Культурной инициативы». Пусть здесь тоже будет, наверное.

Человек из мира присутствия

На вечере памяти Григория Дашевского в декабре прошлого года Борис Дубин говорил о присутствии при значимом: «Я так думаю, что поэт не тот, кто пишет столбиком или даже в строчку, а это тот, кто увеличивает присутствие. Расширяет зону присутствия, и сам присутствует, и благодаря этому и нам дает возможность присутствовать. Присутствовать при существенном. Как бы обращает нас в сторону существенного. Не обязательно обращает в веру в это существенное, но каждый раз как пособник света поворачивает нас в сторону этого существенного».

«Присутствие» здесь – важное слово, несмотря на его кажущуюся обыденность. Говорящий, по-видимому, держит в уме «Бытие и время» Хайдеггера: «мир присутствия есть совместный-мир.  Бытие-в есть со-бытие с другими».  Собственно, и само хайдеггеровское Dasein может быть понято как присутствие, точнее, как «бытие присутствия». Дубин здесь определяет поэта как того, кто расширяет зону «со-бытия с другими», – и хорошо знает, о чём говорит, – поскольку сам он был таким поэтом в каком-то ультимативном, почти головокружительном смысле.

Я не думаю, что Дубин говорил тогда о себе самом, – точнее, не думаю, что он хотел сказать о себе самом. Но трудно избежать соблазна примерить на него образ «пособника света», поворачивающего нас «в сторону существенного», – и по правде сказать, мне кажется, образ этот подходит ему как нельзя лучше. О переводчике часто думают как о «просветителе» (см. пушкинское «Переводчики – почтовые лошади просвещения»), – и эта позиция так или иначе предполагает иерархичность. Однако Дубин-переводчик оказывается не просветителем, а поэтом в том именно смысле, о котором говорится в процитированном выше отрывке. Он создаёт для нас пространство со-бытия с другими и обращает наше внимание на существенное, – на то, что сам он опознает как существенное, – не подразумевая при этом, что находится «где-то там», в месте, обитателям которого всё известно и понятно куда лучше нас.

Но да, конечно же Борису Владимировичу Дубину было очень многое известно и понятно куда лучше нас, его читателей. Достаточно было бы и того, что именно от него мы (я и многие мои ровесники) узнали о существовании Борхеса и Кортасара, Октавио Паса и Хосе Лесамы Лимы, Эмиля Чорана и даже Анри Мишо. Но вот сочетание позиций социолога, занимающегося проблематикой культуры, и агента, в это же самое время активно изменяющего культурный ландшафт, – это сочетание наделило Дубина совершенно поразительным двойным зрением, уникальным для современной русской культуры (да и вообще нечасто в ней встречающимся). Такое двойное зрение, – мягко говоря, опасный инструмент. Дубин пользовался им с невероятной осторожностью, в точности  понимая, что держит в руках, – но и с невероятной изобретательностью, и – я думаю, сказать «с изяществом» здесь вполне уместно.

Осторожность иного, но в чём-то близкого рода, определила, кажется, и судьбу его собственных стихов, написанных в период с конца шестидесятых по конец семидесятых, но опубликованных только в прошлом году. В предуведомлении к книге Дубин сперва объясняется с историей вообще и с историей литературы в частности: «написанное в те десять лет было, с одной стороны, попыткой уйти от словесной манеры прежних сочинений <…>, условно говоря, от поэтики группы СМОГ, к которой я был близок, с ее энергией самоуничтожающегося эмоционального взрыва и бешеной, бесконечно нагнетаемой метафорикой <…>, а с другой — диктовалось изменившейся, по всем ощущениям, атмосферой и акустикой времени во второй половине 1960-х». Однако по окончании объяснений,  абзацем ниже, обнаруживается ключевая, как представляется, фраза. «Переводные вещи начали понемногу прорастать сквозь мои собственные», – пишет автор, как будто отсылая этими словами читателя к совместному-миру, к тому самому со-бытию с другими. Дубин отказывается от места поэта – такого, как упомянутый здесь же Леонид Губанов, – но не ради места кого-то другого, будь то переводчика или социолога. А ради места поэта, – но такого, каким он по-настоящему хочет быть.

Ради места того, кто «расширяет зону присутствия, и сам присутствует». Здесь, в этом месте, несказанное по меньшей мере так же важно, как сказанное. Предсказанное здесь неизбежно, а прошлое прошло или пройдёт. Вообще, время здесь неостановимо, – как и везде. Но и само оно, это место поэта, существует как трещина, как зазор, как возможность свободы. Как возможность того, что ни с чем ещё не совпало; возможность ещё не созданного, ещё не встретившегося со смертью:

Нежданно хлипнула синица,
утихомирив нашу речь
Что сказано, тому и сбыться,
а бывшего не уберечь,
но ты оставь мне эту сырость
несозданного, погоди
на той черте, где даль на вырост
еще смеркалась впереди
и явь, что нас опознавала,
вся эта гулевая мгла,
приткнувшаяся где попало,
еще в себя не забрела.

*

В последний раз я видел Бориса Дубина на «Стрелке», где он в начале июля читал на конференции доклад о социологических подходах к изучению и осмыслению городской повседневности. Было жарко, к тому же середина недели, народу было не очень много, – честно говоря, человек десять никак не реагирующей публики, – но получасовое выступление его было очень подробным, очень хорошо продуманным и очень увлечённым. Как если бы это была Очень Важная Речь, от которой зависит что-то Очень Важное, – то ли судьба того, кто её произносит, а то ли судьбы тех, кто её слушает. Припоминая те многочисленные его выступления, при которых мне приходилось присутствовать, я понимаю, что и к самым случайным из них, вроде реплик при обсуждении докладов, он относился с той же ответственностью, что и к важным для него самого программным выступлениям. Дубин вообще редко позволял себе отказываться от публичных выступлений – не в качестве переводчика (или тем более, поэта), а в качестве того, кто думает. Иными словами, как справедливо заметил вчера Глеб Морев, Дубин «как мало кто не только понимал, но реализовывал миссию интеллектуала, как общественный долг. Высказывание, текст были для него не только авторской, но и социальной работой, где, в отличие от зоны «авторского», нет места капризу вдохновения, настроению и т.п. индивидуальным частностям». Эта ответственность, которая всегда, – а не только здесь и сейчас, – была в России редким качеством, конечно, была ответственностью социальной и, вне всяких сомнений, человеческой, – но не только. Переводчик, социолог, поэт, публичный интеллектуал и человек, – он всегда помнил о том, что его главная работа – быть «пособником света». Быть тем, кто присутствует. Тем, кто обращает в сторону существенного. И эту работу он делал так, как никто больше в нынешней России не может.

Я не представляю себе, чем и как можно восполнить его отсутствие, вдруг возникшее вчера, — в том самом месте, которое всегда на моей памяти принадлежало Борису Владимировичу Дубину.
sanin: (Uncle Vanya)



Ю. «По вечерам над соловчанами» (лит. пародия) // Соловецкие острова: Ежемесячный журнал - Орган Управления Соловецкими Лагерями Особого Назначения ОГПУ, - УСЛОН, ред. - Ф.И. Эйхманс. - О. Соловки, на Белом море: № 5 (май). - г. Кемь: Тип. УСЛОН: 1930, с.18



Лейтин Б. «Баронессе, ведущей счетную книгу» (стихи) // Соловецкие острова: Ежемесячный журнал - Орган Управления Соловецкими Лагерями Особого Назначения ОГПУ, - УСЛОН, ред. - Ф.И. Эйхманс. - О. Соловки, на Белом море: № 5 (май). - г. Кемь: Тип. УСЛОН: 1930, с.24

sanin: (Squirrel)

Дорогие друзья, коллеги, сокамерники.

Это в основном для тех, кто не пользуется Facebook.



В субботу (16.00), в клубе «Завтра» я буду читать из новой книги и не только.

Приходите, если.

sanin: (Nose)

Я не читал Гранина. Очень может быть, что это действительно хорошая книга, - т.е. действительно вполне может. Но в нынешнем сюжете есть более интересная на мой вкус линия. А именно то, что под занавес периода русской истории, начинавшегося как попытка переиграть неудавшиеся шестидесятые (и закончившегося в этом смысле крахом), БК получают: Гранин; Кабаков и Попов за книгу о Василии Аксёнове и в качестве последнего штриха - «Женщины Лазаря»*.

Т.е. видимо, получился более интересный (хотя неосознанный, наверное) стейтмент, чем указание на дверь Шевкунову, выигравшему читательское голосование лайками с таким отрывом (1100 у Шевкунова, 313 у Галиной и 197 у Степновой), что возникают вопросы о происхождении этих самых лайков. В чем этот стейтмент состоит, не то чтобы ясно - но на то он и неосознанный. Вроде были у нас такие без лишних слёз долгие проводы, - и вот, они тоже закончились, пора по домам. Мужики утирают последние пьяные слёзы рукавами плохо сидящих пиджаков, бабы уже припудрились и приобрели обычный свой победительный вид, дочь покойного моет на кухне посуду с каким-то чересчур дальним родственником. В прихожей натоптано. Из форточки сквозит, зима.

Постсоветского больше не будет, а что будет - у того пока ничего нет, в том числе и названия.

* Роман Марины Степновой, как мне кажется, стоит в том же ряду, но менее прямым способом. Шестидесятники здесь - почти невидимые (факт сам по себе говорящий) в книге Борис и Нина, родители Лиды, фигуры, замыкающей романный нарратив о циклическом времени, олицетворяя таким образом на первом уровне «связь времен», а на других означая много чего ещё. В частности, она, пусть отчасти, является и alter ego автора.

sanin: (Cherkizovskiy)

Люди. Если кто кого не знает - написано на альтах.

Aleksandr Gavrilov and Sergey Parkhomenko

::Сапрыкин, Ратгауз, Степанова, Морев, Кудрявцев, Данилов, Давыдов, Строцев, Скидан и другие:: )

Words

Михаил Ратгауз, Глеб Морев, Мария Степанова, Дмитрий Строцев, Данила Давыдов, Юлия Идлис, Александр Скидан, Александр Гаврилов, Сергей Пархоменко, Юрий Сапрыкин, Алексей Зимин, Демьян Кудрявцев, Анатолий Гаврилов, Николай Александров, Ульяна Доброва, Наталья Липкина
sanin: (Dead people)

Вот что у нас есть.
В «Шалинском рейде» и других книгах Садулаева о чеченской войне его читатели (пусть даже это и «профессиональные читатели») ищут ответы на вопросы, которые не принято задавать в нынешней России публично: в каких отношениях находятся Чечня и Россия? Как называется status quo, за который было заплачено такой кровью? Что произойдет с этим положением вещей в ближайшие годы? Писатель Садулаев сам по себе ответов на эти вопросы не предлагает: автор «Шалинского рейда» находится в той же зоне умолчания, что и все российское общество; взгляд его, как и взгляды большинства современников, обращен назад, в СССР.

Текст – не автор – дает на эти вопросы довольно однозначный ответ: перед нами непоследовательная, не осознающая себя в качестве таковой, но постколониальная литература. Эта нерефлексивная, органическая позиция, следующая непосредственно из текста, письма, из инстанции авторского бессознательного, гораздо адекватнее описывает реальное положение дел, чем то, что Герман Садулаев «хочет» сказать.
"Двойная перспектива: случай Садулаева".

Текст, мне кажется, важный (с разных сторон).

sanin: (Squirrel)

Если вдруг вы кого-то не знаете, наведите курсор на фотографию, там написано.





::а также еще Родионов, Дмитрий Воденников, Мария Галина, Артур Пунте, Федор Сваровский, Елена Макеенко, Василий Чепелев, Дмитрий Кузьмин, Екатерина Троепольская, David Blair:: )

Dmitry Vodennikov

Larger size pics on Flickr.

Андрей Родионов, Дмитрий Воденников, Мария Галина, Артур Пунте, Федор Сваровский, Елена Макеенко, Василий Чепелев, Дмитрий Кузьмин, Екатерина Троепольская, David Blair, Сергей Тимофеев, Дэвид Блэр

sanin: (Cherkizovskiy)

Трейлер. Шон Тан, в смысле.



А что же, на его "Tales from outer suburbia" у нас издателя так и нету? А то у меня даже переведена часть. Поди не запредельно дорого права-то стоят.

sanin: (Uncle Vanya)

Out of curiosity: а известно ли нам, кто курирует Россию на Лириклайне?
sanin: (Default)

Статистика Flickr - удивительная штука. В частности, сегодня, заглянув в нее, я выяснил, что чем-то прославилась в последние два-три дня знакомая албанская поэтесса и филолог Бавиола Шатро, у пары фотографий которой вдруг резко поползло вверх количество просмотров, - причём взглянуть на неё приходят из Google и Google Images, - отчего, собственно, я и полагаю, что она чем-то прославилась, а не просто где-то дали ссылку (насколько я понял, помаявшись с новостными агрегаторами и Google Translate, вышла ее книга по европейскому ренессансу).

::посмотреть на нее и правда стоит:: )
sanin: (Default)

Важный, как мне представляется, текст Марка Липовецкого (важный - это не значит, что я со всем там согласен). Еще один важный текст будет в понедельник, stay tuned.

OPENSPACE.RU
Циники и киники Марка Липовецкого
«И бездна ИТР...»«И бездна ИТР...»

Подходы, предлагаемые ИТР-эстетикой, заточены на упрощение и ведут в конечном итоге к репрессии – культурной, и не только

Дальше ›

sanin: (Default)

Отчего издательство "Азбука", издающее к "65-летию Великой Победы" серию советской фронтовой прозы решило начать её с Алеся Адамовича, а не с Василя Быкова или, к примеру, одного из двух Викторов - Некрасова или Астафьева, - загадка, но ладно: вкусы у издательства такие. Чуть большая загадка - это отчего рекламная листовка при этом украшена цитатой из Василя Быкова, которого в списке нету. И уж совсем большая загадка - это зачем пресс-релиз издательства на соответствующую тему представляет собой файл Word, внутри которого очень аккуратно размещены два очень аккуратных, в рамер страницы А4, джпега.
sanin: (Default)

Русскую поэзию на международной книжной ярмарке в Гаване представляют, значит, Евтушенко и Олеся Николаева. Про Евтушенко понятно, а вот послать на коммунистическую Кубу православную поэтессу Николаеву - это со стороны Минпечати смело, и можно даже сказать, остроумно.

Profile

sanin: (Default)
sanin

September 2017

S M T W T F S
      12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 05:36 pm
Powered by Dreamwidth Studios